НЕЗАВИСИМОЕ ИЗДАНИЕ О ЛЮДЯХ, КУЛЬТУРЕ И ВДОХНОВЕНИИ

18+

ПАРАФРАЗ © 2017

  • Facebook - White Circle
  • Zen_logo
  • Vkontakte - Белый круг
  • Telegram_Messenger_edited
  • RSS - White Circle

Николай Солодников: «Я делаю так, как я чувствую»

18.11.2019

Если раньше российский YouTube ассоциировался только с контентом для детей и подростков, то за последние пару лет ситуация сильно изменилась. Всё больше журналистов, деятелей культуры и других профессионалов запустили свои проекты на этой площадке. «Парафраз» поговорил с Николаем Солодниковым — автором канала «ещёнепознер» — о его любимых режиссёрах, проекте «Орёл и решка. Семья», Барышникове и состоянии непрекращающегося счастья.

 

Фото: Открытая библиотека | Open-lib.ru


В интервью с Shortparis вы сказали, что когда ваши интервью называют «неправильными» — вы расцениваете это как комплимент. Вы сознательно добивайтесь некой элитарности?
 

Замечательную историю на эту тему рассказывает Дмитрий Крымов в нашем выпуске. Когда Серов спрашивает у Врубеля, почему он колено рисует не так, как все? И он рисует ему на следующий день правильное колено и говорит: «Я так не мыслю». 
 

Думаю, что это такая очень правильная формулировка, я для себя её сберегу на все многочисленные замечания о том, что эти разговоры не похожи на интервью. Я делаю так, как я чувствую — не перечитываю никогда старых интервью героев, не пересматриваю никакие материалы перед тем, как встретиться с человеком. Иду с тем, что у меня уже есть, делаю так, как мне сердце подсказывает. 
 

 

Нет желания приглашать более популярных героев?
 

Честно говоря, так мало времени нам всем отпущено, что разговаривать или встречаться и тратить свои жизненные силы на людей, которые здесь и сейчас тебе не интересны — совершенно не хочется. Ты будешь вынужден кривляться как-то или там делать вид, что тебе это интересно — мне кажется, это такое страшное преступление перед самим собой, судьбой, жизнью. Поэтому, когда выпало такое счастье, когда я могу сам выбирать своих героев и обращаться с такой просьбой уделить мне час своей жизни — я не могу как бы предать эту возможность. Я должен благодарить судьбу за то, что она мне даёт шанс говорить с людьми, которые для меня важны. Которые, на мой взгляд, сегодня важны будут не только для меня.
 

Я считаю, что зрители должны этих людей видеть или, по крайней мере, иметь такой шанс. Но выбор всегда сохраняется — ты можешь этого и не делать, не нажимать на кнопку.
 

Было такое, что вы чувствовали, что не дотягиваете до героя? 
 

Это почти всегда так. Я остаюсь человеком, который стоит перед картиной в музее, перед Эль Греко или Рембрандтом, или Пьеро делла Франческа. Просто как какой-то ребёнок перед всеми этими людьми стою и понимаю, что являюсь свидетелем чуда. Я не понимаю природу этого чуда, но меня переполняет чувство невероятного счастья оттого что Господь послал мне возможность лицезреть и, главное, чувствовать, что в мире есть чудо.
 

Какое самое большое удивление было за время существования проекта?
 

Это состояние непрекращающегося счастья. Счастье как процесс, как что-то, что имеет протяжённость. Я будто бы в родниковой воде нахожусь, с головой окунулся и не выныриваю оттуда уже год. Ощущение, сходное только с нахождением на каком-то концерте, где выступает какой-то выдающийся музыкант или с чувствами, когда ты в первый раз приезжаешь в Рим. 
 

 

Когда я впервые вышел с вокзала Термини — у меня ноги вросли в землю, пошевелиться не мог от этого чувства, которое меня переполняло. То же самое здесь, я врос в землю — смотрю на этих людей, слушаю и сам не верю в то счастье, которое мне послали. Я всегда боюсь их обидеть, оставить с ощущением зря потраченного времени. 
 

В меньшей степени меня сейчас волнует реакция зрителя. Переживаю, чтобы человека не подвёл, который согласился со мной поговорить. Ну и, чтобы самого себя не настигло ощущение, что что-то сделал не так, куда-то не по той тропинке свернул. 
 

Бывало такое? Что в таких случаях делали?
 

Бывало, да. Приходилось просто всё заново перемонтировать, переставлять программы. Были выпуски, которыми я не очень доволен. 
 

А вы смотрите кого-то на YouTube?
 

Признаюсь честно, я совершенно ничего не смотрю из каких-то регулярных передач. Дело в том, что у меня совсем не хватает времени даже на чтение, которое для меня является источником жизни. Мне катастрофически не хватает времени на просмотр кино, которое я по своей необразованности ещё не посмотрел или которое мне очень хочется пересмотреть. И мне не хватает времени на работу с какими-то альбомами художественными, которые я не могу даже просто сесть и полистать. Поэтому тратить это время на что-то другое я просто не могу себе позволить.

 

 

Зачем вам «Орёл и решка»?
 

Это уникальная возможность посмотреть мир вместе с детьми. Шанс побывать там, где мы бы никогда не побывали, если бы не проект. Мы уже увидели самые разные концы планеты, были на краю мира — в Южной Африке, Сингапуре, Японии. Это просто подарок судьбы и нашего друга Николая Борисовича Картозии, который руководит телеканалом «Пятница». Сейчас мы отсняли сезон, а будет ли дальше — пока не знаю.

 

Вы очень эмпатичный человек. Никогда вы себя не осекали за то? что где-то были излишне эмоциональны? 
 

Это как отсечь палец, потому что тебе кажется, что он мог бы быть покороче. Я веду себя с человеком исключительно так, как я себя чувствую в этот момент. Например, в истории с выпуском с Любовью Аркус, единственное, что меня смущало — заслуживает ли зритель того, чтобы это видеть. Это как показать, что не принято показывать.
 

 

С другой стороны, Андрей Звягинцев показал картину «Нелюбовь». Потому что по-другому делать не может. И мы делаем программу такой, какой можем её делать и по-другому не умеем. После того как на Сокурова обрушилась российская критика в связи с выставкой в Венеции, он любит повторять фразу: «Наверное, Венеция не место для неторопливого размышления такого. Но мы из Петербурга, мы из Эрмитажа — мы по-другому не можем». Вот и мы тоже из Петербурга, мы тоже из Эрмитажа (смеётся), мы тоже по-другому никак не можем. Могу только повторить его слова. 
 

А помните тот момент, когда вы поняли, что мир кинематографа вас пленил?
 

Если выбрать один такой момент, то это, наверное, когда я увидел «Русский Ковчег» Александра Сокурова. Это было году в 2005-м, и даже не в кинотеатре, а просто на экране компьютера. Ощущения, наверно, можно обозначить фразой «как обухом по голове». Я вдруг понял, что кинематограф может брать на себя какую-то ответственность. Осознал, что режиссёр может брать на себя очень серьёзную такую ответственность, не просто за собственную жизнь или за жизнь своих близких, а за что-то большее, что мы можем назвать культурой, искусством, цивилизацией, историей.
 

Если бы вот вам человеку, который никогда не видел Сокурова ни одной картины нужно было бы объяснить что в нём такого. Как бы вы это сделали?
 

Сокуров — это какая-то точка на горизонте, в которой сходятся человеческое и божественное, наверное так. 
 

 

Есть ещё такие режиссёры для вас?
 

Картины Тарковского подарили примерно такие же ощущения, но позже, уже после Сокурова. У него я люблю практически все без исключения, но «Ностальгия» и «Жертвоприношение», как говорит Голышев, слишком умные для меня. Особенно «Жертвоприношение». Я, без сомнений, и ту и другую смотрел, и наверное прочитал всё, что можно прочитать об этих картинах, но они, как кино, для меня слишком умные.
 

Конечно, Герман — режиссёр, которого я открыл для себя позже, чем всех остальных. Буквально в последнее время пересматриваю все его немногочисленные картины — это потрясение для меня. Просто чудо, которое — вот сейчас прямо рядом со мной совершается в тот момент, когда их смотрю.
 

Ещё абсолютно мой режиссёр — это Ханеке. Особенно, его кинокартины «Пианистка», «Скрытая» и в ещё большей степени «Белая лента». Он просто невероятный художник. И оператор его Кристиан Бергер — это чудо какое-то.
 

Без сомнений, Соррентино — режиссёр, которого я люблю всем своим сердцем. Есть картины, которые мне меньше нравится, а есть «Молодость», «Великая красота» и «Последствия любви», которые я пересматриваю чуть ли не каждый месяц. Конечно, и «Молодой папа» — это, что называется, абсолютно моё кино. Пересматривал, пересматриваю и буду пересматривать. С огромным нетерпением жду второй сезон. 
 

Я очень люблю Италию, очень люблю Рим. И вот такую Италию, которую показывает мне Соррентино. И таких итальянцев, которых он показывает и каким он сам, по-моему, является — люблю. Мне кажется, мы быстро теряем такую Италию и остаются только островки в лице Соррентино и его работ. Он наследник настоящих итальянских мастеров.
 

А какие отношения у вас с творчеством Андрея Звягницева?
 

Он такой режиссёр, который сразу абсолютно меня потряс. Начиная с первой картины, включая последнюю. Я смотрел «Нелюбовь» в кинотеатре буквально в первый день проката и по окончании картины я просто не мог встать с кресла, потому что силы просто покинули. Я вдруг увидел режиссёра, который в состоянии сформулировать и описать картину мира, который покинула любовь. Это не просто констатация факта, а глубочайшее переживание этой катастрофы. Она как-то попала в меня абсолютно во всех отношениях. Единственная картина, которая, мне кажется, выбивается из общего корпуса работ Андрея — это «Левиафан». Она нравится мне меньше, чем все остальные его работы.
 

 

Почему Звягинцева либо люто ненавидят и не верят ему, либо любят?
 

Мне кажется, это знак подлинного искусства, которое всегда вызывает в человеке острую реакцию — либо любви, либо абсолютного неприятия. Если посмотреть на биографии всех больших художников, причём не только XX—XXI веков, но и XIX века, то это всегда, с одной стороны, абсолютное тотальное неприятие, а с другой стороны — признание. Посмотрите на судьбу того же Сокурова, об этом в нашем разговоре Любовь Аркус вспоминала, как его не принимали в 80—90-е. Причём зрители — понятно, но были и коллеги, которые просто ненавидели его. Да что там тогда, и сейчас, для огромного количества его коллег он является в высшей степени каким-то раздражителем. Я уже не говорю про кинокритиков, которые так реагируют на последние работы Сокурова. 
 

Я недавно пересматривал предпоследнюю картину Александра Николаевича «Фауст» — это же беспрецедентная работа. Я, наверное, слабо знаю российский кинематограф, но я не видел ничего подобного по своему масштабу. По масштабу мышления режиссёра, философии, просто по мастерству, по ремеслу — это гениальная картина. И как его приняли здесь кинокритики? А как её приняли зрители? Поэтому это совершенно не является критерием. Для меня — так точно. 
 

Со Звягинцевым, абсолютно выдающимся мастером, та же самая ситуация — кому нравится, кому нет. И есть иногда какие-то убедительные аргументы, иногда менее убедительные, а я считаю, что он просто выдающийся режиссёр и картина «Нелюбовь» — это просто шедевр. Я всегда назову себя его главным зрителем, никто так не ждёт его новых картин, как я.
 

Возвращаясь немного к Сокурову. В интервью вы давали ему послушать песню Монеточки, вдохновлённую его фильмом — ему не очень понравилось. А вы как относитесь к её творчеству?
 

Она очень талантливая. У меня дочка большая её поклонница и когда мы едем в машине, то периодически её слушаем. Что-то резонирует, какие-то отдельные тексты мне очень нравятся. Вот «Русский ковчег» как раз то, что здорово сделано.
 

Кстати, Александр Николаевич недавно написал мне письмо, попросил найти её контакты. Он послушал песню «Гори, гори, моя страна» и сказал, что был категорически неправ в оценке её как автора и художника. 
 

К слову, о художниках. Как бы выглядела ваша идеальная галерея? Кто бы в ней был?
 

Если долго не размышлять, то там бы были итальянские художники раннего ренессанса от Джотто до Леонардо, практически все без исключения — я очень хорошо себя чувствую рядом с итальянской живописью. И я очень люблю русскую живопись XIX века — Венецианова, Репина, Васильева и многих других. 
 

 

Каждое интервью, вы заканчиваете гаданием по книге стихов Егора Летова. Существует ли современный Летов?
 

Не смогу называть. Я стараюсь слушать много современной музыки, но немногое остаётся со мной и мало кого хочется переслушивать. При жизни Летова я к нему испытывал, приблизительно те же самые чувства, которые и сейчас испытываю. Есть расхожая мысль, не помню, кто её говорил, может быть, Бродский, о том, что русская литература съела русскую философию. Главными русскими философами являются писатели. И вот я с ней согласен.
 

Летов, для меня, это фигура масштаба Андрея Платонова, Достоевского. Он фундаментальная фигура для всей русской культуры, не просто для музыки. Это намного больше, чем музыка. 
 

Я испытал сильнейшее потрясение, когда смотрел в кинотеатре «Сияние обрушится вниз» — последний концерт, который они дали чуть ли не за неделю до его смерти. Если внимательно вглядеться в это лицо, то понимаешь, что он как бы смотрит в ту же сторону, куда смотришь и ты. Но видит что-то, что ты ещё не видишь, а он уже видит.
То же самое, когда я его слушаю, то понимаю, что его горизонт намного шире и объёмней, чем мой. Я тянусь туда же, через его творчество.


Невозможно не спросить у вас, как у многодетного отца. Что вы читали своим детям?
 

До какого-то момента читал книги, которые были дороги мне в детстве. Я огромный поклонник книги Драгунского «Денискины рассказы». Очень люблю «Муфта, полботинка и Моховая борода», «Витя Малеев в школе и дома», детские стихи Бродского. Конечно, невозможно своё детство, как бы своё счастье, сделать счастьем другого человека. Но я просто должен был, как бы посвятить в то, что есть такие любимые книги. Я в детстве из библиотеки не вылезал, там был мой дом. Мне кажется, я в нашей маленькой детской библиотеке времени проводил больше, чем дома.
 

Старший сын — настоящий книгочей, каждую свободную минуту вижу его с книжкой, он всё время что-то читает. Он сам находит эту литературу — от какой-то детской классической до комиксов. Это просто прекрасно, я от этого счастлив. 
 

Сейчас очень много нового издаётся. Например, у «Поляндрии», какие-то просто выдающиеся детские книжки выходят. Я стараюсь покупать, но не в таком количестве, чтобы они терялись, а чтобы прочитать успеть.
 

А кого вы перечитываете чаще всего?
 

Перечитывать редко получается, потому что есть такое количество непрочитанного. Причём не только новинок, которые хочется прочитать, но и даже какой-то классической литературы. Я мечтаю дожить до того момента, когда наступит период перечитывания любимых книг — это очень важно. 
 

Есть какие-то отдельные книжки, к которым я периодически общаюсь — «Мартиролог» Тарковского, например, работы Мамардашвили, которые я очень почитаю. Но я стараюсь всё-таки читать что-то, что я ещё не читал. Вот из последнего поразившего были «Страсти Мишеля Фуко» — очень эмоциональная биография, которая на меня произвела очень сильное впечатление. Конечно, всегда жду новых произведений Людмилы Евгеньевны Улицкой.
 

 

Кто из поэтов вам близок, кроме Бродского, разумеется?
 

Я человек, чей поэтический вкус воспитан Иосифом Александровичем. И открывал для себя поэзию, которую читаю крайне редко, через него. То есть все эти имена, которые он называл — Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Баратынский, Пушкин. Лев Лосев ещё мне очень нравится, как поэт. 
 

Из иностранных поэтов мне нравятся, опять же, те люди, которых спустил Бродский сюда для меня с небес. Оден, в первую очередь, Йетс, Фрост, Уолкот — я могу долго их перечислять. Это просто список Бродского.
 

У меня есть традиция, когда я за границей в каком-то новом городе, то всегда стараюсь книжку купить оттуда просто на память. И это, как правило, сборники Одена или Бродского. 
 

Вы писали, что бывали на спектакле «Бродский-Барышников». Расскажите, какие эмоции испытали?
 

Да-да, бывал и неоднократно. Есть история, я её ещё нигде не рассказывал, которая всегда со мной, наверное, будет. Это был 2016 год, насколько я помню. Мы были в Риге, где-то за месяц или за три до премьеры этого спектакля. Раздаётся звонок, девушка из «Нового Рижского театра» говорит, что вот нас с Андреем Макаревичем приглашают прийти на репетицию. Он в этот момент в Ригу приехал с лекцией по нашему с моей женой Катей приглашению.
 

И вот, я помню, что я сижу в этом зале пустом абсолютно, где сидят только моя жена Катя, Андрей Вадимович и где-то там на задних рядах Алвис Херманис — и выходит на сцену Барышников, которого никогда я в жизни не видел, и играет весь спектакль для нас четверых сидящих в зале. Вот как это можно описать, что я в этот момент почувствовал, что пережил? Но потом, мы ещё пошли в курилку и он там меня спрашивает: «Ну как?» То есть, передо мной стоит Михаил Николаевич Барышников и такое спрашивает. У меня за плечами 35 лет жизни с ним, с Бродским, но только вот в книжках, в кино, а он стоит передо мной живой и такое у меня спрашивает. Фантастика просто. Такая история.
 

 

Сейчас я жду спектакль «Белый вертолёт», где Барышников будет играть папу Бенедикта XVI. Вот Дмитрий Крымов в нашем с ним разговоре говорит, что он выдающийся драматический артист и это правда абсолютная. Но Алвис Херманис — просто гениальный театральный режиссёр. Я видел несколько его работ, но для меня ещё более сильным потрясением, чем «Бродский-Барышников», наверное, был спектакль «Рассказы Шукшина» с Хаматовой и Мироновым. По силе своей для меня это было как «В поисках утраченного времени», как будто меня за шкирку взяли в этом зале «Театра Наций» и просто каким-то неуловимым движением бросили на берега моей родной речки Каспля. Я эти полтора часа будто находился в палисаднике дома, где я вырос.
 

Что было ещё такое в вашей жизни, от чего у вас сбило дыхание?
 

Это концерты Григория Соколова — источник сильнейшего потрясения. Это сравнимо только с теми чувствами, которые я переживал после первого просмотра «Русского Ковчега», или «Нелюбви» Звягинцева, или «Белой ленты» Ханеке. Мне посчастливилось быть на двух его концертах в Риме и в Кольмаре. Он играл программу прошлого года — Брамса, Бетховена, Рамо, Шопена, Шуберта. 


Это ещё одно такое чудо, свидетелем которого мне посчастливилось быть.

 

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

Please reload