• Кира Кац

Алексей Поляринов: «Фейсбук — полная херня»

Большое интервью с автором «Центра тяжести», «Почти двух килограммов слов», недавно вышедшего «Рифа» и одним из переводчиков «Бесконечной шутки» должно было выйти еще весной, но у этого текста, как и у всего мира наступил карантин. Главный редактор «Парафраз» Кира Кац обсудила с Алексеем и Брейгеля, и Павленского, и Тарковского, и Линча, и даже общность Джулии Кэмерон с сектантством.


Фото из архива Алексея Поляринова


Если позволите, я не буду спрашивать у вас про «Бесконечную шутку».


Я буду счастлив (смеётся). Уже столько времени прошло после выхода, и столько всего сказано.


В 11 лет вы написали продолжение «Матрицы». Совпало хоть чуточку то, что вы нафантазировали, с тем, что вышло у Вачовски?


Конечно, нет. Моё продолжение было гораздо лучше (смеётся).


А что вы смотрите, кстати?


Выбирая между посмотреть или почитать — я выберу второе, мне это интересней, поэтому смотрю я очень мало. Проблема с фильмами такая: посмотрел — и раз, ты потерял 2,5 часа. А когда знаешь, что читаешь, то существует меньшая вероятность траты времени. Но вот недавно я посмотрел всю «Игру престолов», надо было по работе.


Понравилось?


Да, до четвёртого сезона я был в диком восторге. А дальше появились вопросы к тому, как авторы работают с первоисточником — когда закончились написанные Мартином книги, у них закончились идеи и начался какой-то ад. Там же сначала идёт история, существует какая-то мифология, а с пятого сезона — сплошной фансервис.


Именно. А потом сами фанаты же и предъявляли создателям претензии.


Вот это, кстати, интересный момент. К писательству такое реже применимо, но, если ты работаешь с кино и сериалами, есть эта грань — когда делаешь что-то для зрителей и когда уже пытаешься им угодить. И когда эта грань пересекается — уже не угодишь никому. Прекрасный пример тому — это Джей Джей Абрамс, который снял совершенно чудовищную девятую часть. Это катастрофа. «Звёздные войны: Скайуокер. Восход» — фильм, который можно показывать в киношколах, рассказывая о том, как делать не надо. Это два с половиной часа фансервиса, который фанаты не просили.


Проблема в том, что такие вещи уничтожают индустрию. Когда продюсеры, которые дают деньги, видят, что работает формула — всех заставляют работать по этой формуле. Сейчас позволить себе делать авторское кино могут только Тарантино, Нолан, Пол Томас Андерсон и ещё три-четыре человека, а остальным приходится снимать «Чёрную пантеру».


На кого вы обязательно идёте в кино, если выходит новая работа?


На фильмы Джордана Пила, Мартина МакДоны и Ари Астера. Из относительно недавнего я был в восторге от «Джентльменов» Гая Ричи, наконец-то он вернулся. Конечно, мне понравился «Однажды в... Голливуде» Тарантино — это фильм, работающий на контексте. Я в своей лекции про секты как раз рассказываю о том, насколько по-разному играет эта история в зависимости от того, знает ли человек реальные факты или нет.


А что насчёт Линча, например?


Не могу назвать себя его фанатом. Хотя очень люблю, когда что-то заставляю себя посмотреть. Его фильмы не для удовольствия. Или так скажу: они для особенного удовольствия. Это не так, как будешь смотреть Уэса Андерсона, например: «О, симметрия, как классно, какой красивый кадр». С Линчем так же, как с Уоллесом — не всегда для удовольствия его читаешь. Тебе будет неприятно, будет странно, но это будет какое-то важное событие в твоей жизни. Я никогда, например, не буду пересматривать «Голову-ластик», но при этом он всегда в моей голове. Или того же «Человека-слона» вряд ли включу ещё раз, но это потрясающе.


А к Тарковскому как относитесь?


Я с гордостью могу сказать, что однажды посмотрел все его работы, прямо подряд — просто чтоб закрыть гештальт. Мои любимые — это «Ностальгия» и «Жертвоприношение».


Вы часто в своём инстаграме рассказываете о современном искусстве. А когда началась ваша любовь к граффити?


Мне самому непонятно, когда началась моя любовь к уличному искусству и вообще к самой идее работы с ландшафтами. Я просто страшный поклонник любого лэнд-арта и минимализма именно в открытых пространствах. Когда впервые в жизни видишь карьер — это не искусство, но ты офигеваешь от того, что это выглядит как произведение искусства. Может быть, это оттуда и пошло: у меня была попытка найти и изучить какой-то вид искусства, который не ограничен рамкой холста.


Бэнкси оказался одним из тех, кто вылезает за эту рамку, он для меня открыл стрит-арт. Я знаю, что граффитчики не очень его жалуют, но моё увлечение пошло от него. Наверное, если бы я не занимался текстами, то стал бы художником, создающим такие вот перформансы.


А есть кто-то из перформансистов, кто вам нравится?


Марина Абрамович офигенная. Когда я писал про Чарли Кауфмана, я много читал про неё, потому что мне казалось, что они очень похожи, видел какие-то параллели. Не нашёл никаких прямых ссылок, к слову, но всё равно оставил эти выводы.


Ещё мне действительно нравится всё, что делала группа «Война». Это ещё одна интересная грань любого искусства — оно всегда отражение. Особенно ярким это отражение становится, когда речь идёт о несвободном государстве, и чем более оно несвободно, тем более радикальным становится искусство. Тот же Павленский, например.


Я посмотрела на него под другим углом после того, как прочла его книгу «О русском акционизме».


Да-да. Я после этой книги стал за ним следить. Сейчас, конечно, он разочаровывает, когда занимается какой-то фигней во Франции, но когда он поджигал Лубянку и прибивал себя гвоздями — это было очень мощно.


А какие направления в искусстве вам ещё нравятся?


Мне нравится XX век, кстати. Люблю всё, начиная от Малевича и Дюшана, и через Поллока к Кадзуо Сирага и подобным японским последователям Поллока.


Конечно, я люблю Брейгеля, но это очень банально — все русские любят Брейгеля.


С современными художниками, кстати, не так просто, как, например, с импрессионистами. Здесь ты сначала должен поработать.


Да, ты должен хотя бы прочитать манифест и понять, как это функционирует вообще. Это не то же самое, что любое реалистическое полотно, которое само о себе говорит. Люди этого часто не понимают, и продолжается вся эта фигня из серии «я тоже могу нарисовать чёрный квадрат». Нет, не можешь, прости.


Вы задействуете многие социальные сети. Помимо классного продвижения, есть ли ещё функции у этих площадок?


Это как читательский дневник, который помогает сформулировать мысли. К тому же, когда ты пишешь какой-то пост, потом это всегда пригождается при написании более крупной формы. Вот напишешь пост к какой-нибудь годовщине Кормака Маккарти — и такой: о, это выглядит как начало большого текста. А потом уже расширяешь. Артикуляционное мышление такое — очень полезная штука.


Я очень немного пишу, на самом деле. Потому что постоянно присутствует ощущение, что это не стоит того. Мне, например, уже давно хочется рассказать про Дэниела Эверетта, который написал «Не спи — кругом змеи!» — но ни до чего не доходят руки. Не хочется вот этого: «Классная книжка, мне понравилось, глубоко, заставило задуматься». Хочется текст, в котором будешь именно ты, то, что тебя задело, и объяснение, почему именно это. А пока оно не формулируется — ты просто молчишь.


Думаю, у читателей сейчас есть запрос на личный вкус в эссеистике, и он порой важнее какой-то объективной составляющей — эта приближённость к мыслям автора, она читателя с ним роднит.


Да, автор больше не сакрален. Это интересный феномен современности. Особенно в эпоху инстаграма. И, мне кажется, это идёт на пользу и писателю.


Во мне теплится надежда, что благодаря этой близости писателя к читателю, благодаря тем же блогерам, мы сможем избавиться от такого засилия плохой литературы.


Думаю, нам ничего не поможет от неё избавиться. Тут вот какая штука: плохая литература — это всегда литература триггеров, где автор просто набирает максимально сентиментальные вещи. При этом такие книги попадают к очень неискушённому читателю, потому что ему кажется, что это литература, над которой можно поплакать — и автор сгребает в одну книгу максимальное количество того, над чем можно поплакать, и в этом нет ничего настоящего. Но, если у Диккенса были триггеры и был талант, то здесь — это только триггеры.


Поэтому люди, которые читают условную «Мятную сказку», не отличают её от условного Диккенса.


Это страшная мысль.


Да, но это правда. У них нет никакого читательского опыта, это литературные младенцы, им кажется, что если что-то трогает их сердечко — то это круто. Мысль «если я плачу, значит это хорошо» – от недостатка воображения и образования. Поэтому этот слой не уйдёт никогда, и он будет самым большим, уж простите.


Я, кстати, регулярно смотрю обзоры на «Мятную сказку» — это моё guilty pleasure.


Это у всех есть такое сейчас, мне кажется (смеётся).


Сейчас много талантливых молодых русскоязычных авторов. Вы сами читаете коллег?


Одна из важных, как мне кажется, для писателя вещей — это смотреть, что пишут коллеги и понимать, как современный ландшафт работает. Поэтому, конечно, я читал Анну Немзер, Евгению Некрасову, Олю Брейнингер, «Текст» Глуховского.


А экранизацию «Текста» смотрели?


Да, мне понравилось даже, наверно, чуть больше. Скажем так, к книжке у меня была огромная претензия — то, как плохо это написано.


Вот есть Женя Некрасова — совершенно великолепная, один из лучших современных писателей, на мой взгляд. Обожаю «Калечину-Малечину» — лучшая книга последних лет, и преступление, что ей не дали ни одной премии. Так вот, Евгения Некрасова, скажем, это тот, кто сыграл в игру «Платонов» и выиграл, а Глуховский сыграл в эту игру и проиграл. Это хороший роман и, мне кажется, что важный — такая капсула времени. Но проблем в нём достаточно.


Возможно, «Текст» сработал на контрасте с тем, что Глуховский делал до этого.


И это тоже. Я думаю, главная проблема этой книги в том, что у Глуховского настолько громкое имя, что редактор не мог ему сказать ничего поперёк. Когда я дочитал «Текст», я много размышлял о нём, книга долго не отпускает — концепция очень крутая и это талантливо сделано. Но язык — просто кошмар.


И экранизация в этом плане выиграла, потому что языка нет, а сюжет остался?


Да, да! В романе вот эта ломаность, свойственная Платонову, оказалась какой-то искусственной. Там в каждом предложении по метафоре, причём часто очень сомнительной.


Такие вещи обычно свойственны начинающим авторам, кстати.


Да. Тут стоит оговориться: мне кажется, Глуховский — хороший писатель и очень умный человек, он производит очень хорошее впечатление. И «Текст» — это хорошее произведение, и у меня претензия только к языку книги. Вот эти все навороты и барокко в тексте — такая ступень, которую хороший писатель должен довольно быстро преодолеть. Потому что, когда ты только начинаешь писать, открываешь классиков и не понимаешь, как это сделано, и тебе кажется, что это классика, потому что там много непонятных слов и очень длинные предложения, и ты пытаешься сделать так же.


Я прекрасно помню, как лет в 16 менял фразы типа «кто-то сказал» на «проскрежетал» (смеётся). Потом ты много читаешь и понимаешь, что всё устроено наоборот — ты пишешь первый роман, и он ужасный. Ты отправляешь его в издательства — и ничего не происходит. Потом пишешь второй, третий. По-моему, я написал штук семь прежде, чем понял, что что-то не так.


Обычно в ваших интервью речь идёт только про «нулевой» роман. А оказывается были и до.


Ну, потому что это всё нельзя считать романами. «Человека рвёт словами» — я это так называю. И меня рвало словами, пока я не понял, что это так не работает. Я как читатель переходил на все более качественную литературу и чётче понимал, что то, что делает Чехов, гораздо круче того, что делают, например, романтики. В этот момент происходит сдвиг, и ты из этого барокко начинаешь высушивать всё. Потом наступает переход, когда начинаешь по наитию понимать, как оно всё работает.


Чей новый роман вы купите, когда он выйдет? Есть автопокупаемые?


Ну, например, романы Быкова. Вот «Июнь» был замечательным, я ещё слушал книгу в начитке автора, и это было очень хорошо. Так что, если Дмитрий Львович напишет следующий роман, то я его обязательно прочту, но это касается, конечно, его больших работ, потому что он выпускает очень много всего, и уследить за этим совершенно невозможно (смеётся).


Сейчас, благодаря некой доступности писателя, коммуникация между читателем и автором стала проще. Вас отмечают на негативных отзывах? Что в таких случаях делаете?


Это вообще частая история. Если я вижу подобный пост, то я его конечно читаю, но никак не реагирую. На самом деле, когда выходил роман «Центр тяжести», я ждал большего разноса.


Как думаете, не может ли такая близкая коммуникация сказаться негативно и на творчестве начинающего автора?


Мне так не кажется. Опять же, когда к выходу готовилась «Бесконечная шутка», я ожидал лавину негатива и готовился уйти на какое-то время из фейсбука, но ничего этого не было, и я был очень удивлён.


Очень сложно написать хорошую негативную рецензию — в этом их проблема. Когда я открываю что-то подобное, то вижу в основном раздражение. И я могу понять — человек раздражён моей персоной и тем, как я пишу, но чаще всего там нет чего-то, что могло бы меня задеть прям по фактам. К тому же такие агрессивные рецензии обычно мало читают, потому что подобные отзывы токсичны и они быстро тонут.


Да, я замечаю, что люди чаще пишут о том, что нравится, нежели не нравится.


Да, мне кажется прошла та эпоха. Когда Митико Какутани написала про «Бесконечную шутку» — она, говорят, довела Уоллеса до слез. Да и нет сейчас такого авторитета, который мог бы уничтожить писателя своей рецензией. Например, когда Галина Юзефович публикует положительную рецензию, продажи увеличиваются условно на 2000, но если она пишет негативную, я уверен, не меняется ничего.


Мне кажется, мы живём в такое время, когда и негативная рецензия может заинтересовать читателя.


Да! Кстати, есть хорошая история на эту тему. Когда у Ольги Брейнингер вышла книга «В Советском Союзе не было аддерола», Галина Юзефович написала на неё сдержано-негативную рецензию, но люди её не поняли, я реально видел отзывы, где читатели сообщали: «купила после рецензии Галины Юзефович». Или когда вышли «Дети мои», и Галина написала о ней сдержанную рецензию, ей потом писали в личку: «Вот вы похвалили книгу, а мне не понравилось». А она недоумевала «Где я её похвалила?». Люди ужасно невнимательно читают даже рецензии.


А вообще не существует такого человека сейчас, который уничтожит писателя. То же самое и в музыке: когда выйдет новый альбом Эда Ширана — хоть истеките жёлчью, он будет на первом месте хит-парадов.


Если не русские и не американские писатели, то кого ещё любите?


Латинскую Америку очень люблю — там я открыл для себя Роберто Боланьо и Хуана Вилькока, там есть чем поживиться. Но вообще в этом смысле я, как говорят, «не сканер, а дайвер». И если я куда-то ныряю, то максимально глубоко — если решу прочитать про польскую литературу, то буду читать всё, что есть, чтобы понимать ландшафт.


Когда учишь какой-то иностранный язык, начинаешь понимать, как работает перевод, осознаёшь, что чтение перевода — это не совсем чтение книги. У меня поэтому теперь довольно сложные отношения с чтением переводов в целом.


Дмитрий Львович Быков как-то сказал, что Мураками приобрёл в русскоязычном переводе больше, чем там есть на самом деле.


Вряд ли автор может приобрести в переводе. Это странное утверждение. Мы сейчас заходим на территорию очень такой философской диалектики (смеётся), но я, правда, думаю, что это довольно вредная мысль и, опять же, какая-то советская — о том, что что-то может выиграть в переводе. Если что-то выигрывает в переводе — значит это уже не перевод.


В одном из выпусков «Поляринов говорит» поднималась тема разделения творчества писателя и его жизни. Мне, как и вам, всегда удаётся отделить одно от другого. Единственное исключение — Захар Прилепин.


Понимаю. У него трудно не смешивать личность и творчество, потому что он слишком близко к нам. Тем более, мы знаем, что Прилепин откровенно замешан в терроре — наёмничество, и как он потом об этом говорит. Фактически мы видим человека, который хвастается тем, что убивал людей — непросто такое отделить; тем более когда речь не о защите своей страны, а о военных действиях на чужой территории. После того, как я посмотрел его интервью Пивоварову, мне показалось, что я увидел совершенно сумасшедшего человека, у которого поехала крыша.


Я не читал последнюю книгу Прилепина, а то, что он пишет в фейсбуке, омерзительно — мне кажется, он окончательно оскотинился и даже этого не понимает.


В рецензии «Горького» на «Центр тяжести» написано, что роман «наполнен юмором, подчас нелепым, странным, таким, под которым скрывается застенчивость или даже что-то болезненное и травматическое». Согласны ли вы с этим?


Да, скорее согласен. Когда пишешь книгу, особенно первую, то очень много подставляешься, потому что в ней очень много тебя. Это часто фактически автофикшн, так как тебе просто больше не откуда черпать. Это потом появляются какие-то другие источники, они тоже «из тебя», но уже больше из опыта — находятся какие-то ресурсы внутри, которые не являются тобой. «Центр тяжести», особенно его первая часть, это фактически пересказ моего детства.


Мне очень откликнулась одна ваша мысль: «Я зачем-то прочёл Джулию Кэмерон, и она помогла мне понять, как делать не надо». Почему её не стоит читать?


Я не понимаю, как можно читать книгу, которая учит тебя писать, но при этом чудовищно написана. «Путь художника» наполнен триггерами, самолюбованием и самими дешёвыми ходами — это «Мятная сказка» для писателей. Я так зол был, когда прочитал. Те же утренние страницы — это давняя практика, которая называется фрирайтинг и к Кэмерон не имеет никакого отношения.


Меня Кэмерон разозлила, когда начала примешивать религию.


Да, такая сакрализация ремесла. Это же тоже триггер — она бьёт по самому больному. Я как человек, который последние два года в основном читал про секты, теперь всегда привожу пример из их уклада. Как работает вербовка и индоктринация? Первым делом вербовщики понимают, какая прослойка людей являются их целью. У Кэмерон цель — это писатели-неудачники. Что нужно писателю-неудачнику? Понять, что он не одинок, что у него всё получится и что он гений. Если ты будешь массировать ему эти эрогенные зоны на протяжении сотни страниц — он твой, это всегда так. Она именно этим занимается, и это такая грязная манипуляция.


Почему так популярны книги по писательству? Пишет каждый второй, хорошо пишет каждый тысячный, все остальные никогда не смогут ничего написать — необучаемые они, не понимают, как слова строятся. Люди, которые читают книги по писательскому мастерству, делают это не потому, что хотят научиться лучше писать. Это как психотерапия. Люди шли к Кэмерон за психотерапией, а получили сектантство.


В секте же как — всё начинается как терапия, как помощь. Только если психотерапия учит тебя триггеры успокаивать, то секта наоборот — триггеры раздербанивает.


А у вас есть писатели, предубеждение по отношению к которым вы не можете победить?


Мне приходят в голову только какие-то очевидные и читерские ответы — типа Дэна Брауна. Я читал его году в 2004-м, чтобы понять, почему же он такой популярный. А если говорить о хороших писателях, то я обычно, если позволяет время, пытаюсь разобраться и побольше прочесть.


А есть такие писатели, которых любят все, а вы нет?


Айн Рэнд. Я ненавижу её (смеётся). А с остальными у меня вроде как нормальные отношения. Я даже Достоевского полюбил с возрастом. Мне кажется, что у меня уже такого больше не будет и я прошёл тот период, но я ненавидел Трифонова — мне казалось, что это очень плохо. Но недавно я перечитал «Дом на набережной» и поменял своё мнение — это великолепная проза. Хотя вот Горького я, наверно, не смогу читать.


Там личность гораздо интереснее, чем проза.


Да, именно так.


Вы как-то сказали, что «человеку, который не прочитал Толстого, нечего сказать миру, у него выйдет Сесилия Ахерн какая-нибудь». Читали Сесилию Ахерн?


Я работал как-то в книжном магазине три месяца и ради прикола читал много странных книг — Ахерн, да даже «Алхимика» Коэльо. И вот Сесилия Ахерн пишет примерно так же, как Джулия Кэмерон — ты сидишь и думаешь: ну не может же быть настолько плохо, ну не может же. Кстати, вот Акунина я тоже не понимаю. Я прочёл несколько его книг — это проза талантливого человека, которому лень работать над текстом. Я просто не могу это принять. Мне кажется, он даже не перечитывает свои тексты. Вот «Азазель» — это же чудовищный роман, не понимаю, почему кто-то мог додуматься сделать экранизацию этой фигни. Притом это плохо не в том смысле, что он не умеет писать, а в том, что он умеет, но не хочет. У меня это вызывает внутренне возмущение — он как будто предаёт свой талант. У него есть книга «Кладбищенские истории», там в предисловии сказано, что он работал над ней несколько лет — и это видно, потому что она написана хорошо. Там крутые рассказы и эссе — просто кайф.


Следите за литературными премиями? Кто из лауреатов нобелевки вам нравится?


Да, всегда мне это интересно. Мне нравится Памук, Алексиевич — это, если из последних, кого я много читал. Я страшный фанат Орхана Памука, прям обожаю.


Подумала сейчас о Бродском. Как относитесь к поэзии?


К поэзии никак, а к Бродскому хорошо — потому что это не поэзия (смеётся). Это такая густая метафорическая ритмическая проза, я не воспринимаю его как поэзию. Я знаю несколько его стихотворений наизусть, и они же всегда про слом формы. Поэтому я его и люблю, и мне нравится, что он очень заземлённый, не восторженный и не возвышенный.


Ещё из поэтов Октавио Пас почему-то мне нравится. Это, кстати, прикольная штука. Когда я учился в первом университете в Новочеркасске, интернета не было нигде, кроме интернет-кафе, и я ходил в библиотеки. Так вот, мне нужна была «Фердидурке» Гомбровича, и её нигде не было, кроме как в журнале «Иностранная литература» за 1980-какой-то-год. И я начал читать журнал, а там был Октавио Пас, точнее перевод его стихов Дубиным — и вот я его полюбил тогда, это очень странно и совершенно случайно вышло. В итоге «Фердидурке» я так и не дочитал, а некоторые стихи Паса помню до сих пор. При том что, конечно, я понимаю, что это перевод, но мне нравилась вот эта в нём непереводимость поэзии, он тоже странно ломает текст.


Я вот так, благодаря Бродскому, полюбила Одена в своё время.


Точно. Я люблю Одена. Ещё Гинзберга, Фроста. Конечно, люблю Уитмена — опять же, там есть какой-то слом, для своего времени это совершенно авангардная вещь, ты всё время восхищаешься тем, как он это сделал, его техникой, формой.


Какие графические романы вы любите?


Ну, кроме каких-то очевидных штук — типа Алана Мура, Фрэнка Миллера? «Скульптор» Скотта МакКлауда мне очень нравится, конечно, я обожаю «Мауса» — но это слишком очевидно. Мне очень понравилось «Сурвило» Лаврентьевой, мне вообще кажется, что мы сейчас присваиваем себе этот жанр и он даёт возможность говорить о многих вещах, о которых литература не может говорить в силу, например, отсутствия хороших исполнителей. Поэтому комиксы — это такой медиум, который очень много всего может дать. Чаще всего в комиксах происходит какая-то революция за счёт того, что это медиум, который работает совершенно по-другому. И если в литературе эта история звучала бы в формате «как же вы задолбали», то в комиксе она может звучать невероятно свежо — и «Маус», и «Сурвило» прекрасные тому примеры. Мне кажется, это помогает нормализовать ту или иную тему, сделать ее частью культуры.


У нас вообще тяжело в литературе с нормализацией тем и с отрефлексированием событий.


Это поразительно. Я, когда брал интервью у Ольги Аленовой, первое что у неё спросил: «Вот вы когда писали "Форпост", возможно, смогли для себя что-то новое открыть?». Она мне ответила: «Да нет, я даже не собиралась её писать, мне казалось, что все и так всё знают, и книг дофига об этом». Я попросил назвать хотя бы несколько, она назвала не больше двух и сама признала тут же, что их нигде не достать.


Когда вышла книжка Ани Немзер, я вокруг постоянно слышал «зачем нам эта современность, у нас фейсбук в современности». И тогда ты пытаешься объяснить, что есть разница между информацией и рефлексией. То, что у вас в фейсбуке, это белый шум и вы забудете об этом завтра.


В такие моменты я всегда спрашиваю об Игоре Губанове — помнит ли кто-нибудь его имя? Это была невероятно резонансная история. Они с женой громко ссорились, соседи вызвали ментов, они их увезли, а его жену изнасиловали. Она написала заявление, и, конечно, его не приняли. Игорь Губанов написал во все медиа, что будет каждый день отрезать себе по пальцу, пока дело не заведут, отрезал четыре пальца — и ничего не случилось. А спустя год он умер от инсульта. Вот это типично русская история, которую все обсуждали в фейсбуке два года назад, и никто не помнит её сейчас.


Поэтому фейсбук — полная херня, фейсбук — это мусор. Я пытаюсь донести до людей, что это не современность — то, что вы читаете в соцсетях. Современность — это то, что будет продумано, переболено каким-то человеком и сформулировано так, чтобы тебя это задело. Книга — это такой медиум, с которым ты проводишь несколько суток и сживаешься с ним. Фейсбук ты используешь тогда, когда не хочешь думать. Там даже пост двухдневной давности найти проблематично. В этом главное отличие социальной сети и книги.


Когда я читаю «Форпост» — это гораздо лучше, чем раз в год первого сентября я открываю какую-нибудь статью на «Медузе» и не дочитываю, потому что уже доехал до своей станции в метро и пора выходить.


Вы в одном интервью говорили, что перечитывание любимых книг — это удовольствие, потому что они всегда по-новому раскрываются. Какие книги в последнее время перечитывали?


«Анну Каренину», и был в полном восторге. Понятно, что надо делать какие-то скидки. Когда у Толстого написано что-то вроде «женщины занимались своими женскими разговорами, обсуждали варенье», в такие моменты думаешь: «Окей, ладно, XIX век». Но насколько это было авангардно в то время, насколько нетипично, то, как он пишет сравнения — так никто не писал. Я до этого в последний раз «Анну Каренину» лет восемь назад читал и сейчас совершенно по-новому на неё взглянул.


Года полтора назад перечитывал любимые рассказы Платонова — «Фро», «Усомнившийся Макар» — просто читаешь вслух, и это прекрасно. Потом «Котлован» — это тоже прекрасно.


Сейчас начал с перерывами перечитывать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, совершенно по-другому воспринимается, когда про него больше знаешь — как бы делаешь скидку на то, что он много выдумал. С другой же стороны, я восхищён тем, в каком контексте он написан. Я перед этим ещё прослушал лекцию Дмитрия Быкова — он очень классно про него рассказывает.


Вот, планирую «Раковый корпус» перечитывать — лет в 20 мне очень понравилось. А так, чтобы кто-то нравился, а при новом чтении я разочаровался — не было такого. Мне кажется, это потому, что я избегаю, например, перечитывать «Мастера и Маргариту». Я люблю Булгакова, у него есть какие-то странные провороты языка. Ну, вот те же «Роковые яйца» — это ж абсолютно странная штука, там нет ни особого сюжета, какая-то дичь происходит, но ты всё равно любишь.


А я вот как раз недавно перечитывала «Театральный роман».


«Театральный роман» — это вообще самое лучшее, что может быть, я так жалею, что он не дописал его. Это великолепно. Все эти маленькие детальки типа «хромоногой тумбочки» — это же так красиво. Или когда он описывает, как актер вживается в роль и изображает другого человека.


А Набоков?


Я хочу перечитать «Дар», мне кажется, мне опять дико понравится. На самом деле, у меня нет в этом сомнений. Из его русских произведений — это моё любимое, а если из американских — то «Бледный огонь», я сначала его читал в переводе, потом уже в оригинале. «Пнина» очень люблю, хотя странно — он сам его не любил и огорчался, когда ему говорили, что это очень трогательная книга. Она мне тоже такой кажется, даже несмотря на то, что есть какие-то штуки вроде бы сентиментальные, но ему удаётся сделать это так талантливо.


А какие книги, вам кажется, незаслуженно мало читают?


Вот Итало Звево у нас никто не читает, а это офигенная проза — такой итальянский Пруст или Гончаров, его очень часто сравнивают с ними. У нас переведена только его книга «Самопознание Дзено Козини». Он писатель с трагической судьбой, кстати. В молодости написал роман «Жизнь», который пара критиков похвалили и всё — схлынуло, а он всегда мечтал быть писателем, но не получилось. Потом написал роман «Старость», всё это время работая на заводе красок для подводной части корабля (мне это очень нравится). Та же история. У него опустились руки, и он завязал с творчеством. Но на старости лет написал «Самопознание Дзено», и один экземпляр отправил Джойсу. И Джойсу понравилось — он дал книжку своему другу Валери Ларбо, который делал авангардный журнал, и тому тоже очень понравилось. Они сделали номер, посвящённый Итало Звево. Так он стал звездой на старости лет.


Это потрясающая история.


И это действительно клёвый роман, начинающийся как сатира на психоанализ. Очень авангардный роман для своего времени, опять же, выглядит абсолютно как постмодернистский роман, недаром он понравился Джойсу.


Мне кажется, что любой творец где-то на подкорке хочет, чтобы его читали через сто лет, а вы как думаете?


Не знаю, может быть. Вряд ли мы через сто лет будем существовать. А ещё я себя одёргиваю на эту тему, потому что мне кажется, когда у меня появятся такие мысли, это будет означать, что как автор я умер. «Будут ли меня читать через сто лет» — это не та вещь, о которой стоит думать, если я хочу хорошо писать.


  • Facebook - White Circle
  • Zen_logo
  • Vkontakte - Белый круг
  • Telegram_Messenger_edited
  • RSS - White Circle

18+

ПАРАФРАЗ © 2017 - 2020

НЕЗАВИСИМОЕ ИЗДАНИЕ О ЛЮДЯХ, КУЛЬТУРЕ И ВДОХНОВЕНИИ

Кино. Культура. Интервью. Люди. Музыка. Искусство. Литература. Эмиграция. Путешествия. Фотография.