• Кира Кац

Дина Рубина: «Где вы видели смиренного творца?»


Популярный прозаик и лауреат множества литературных премий — Дина Рубина — рассказала «Парафраз» о любимцах в кинематографе, писательских амбициях и своём отношении к изменениям в языке.

Фото из личного архива Дины Рубиной

Что вы любите перечитывать? Что сейчас лежит на вашем прикроватном столике?

Я люблю перечитывать писателя целым широким пластом. Подряд, чтобы звучал внутри его голос. Взять и перечитать пять романов Набокова, слушать, как внутри переливается его грассирующая интонация, отмечать частое использование слова того или этого, ощущать стиль писателя «на ощупь». Вот сейчас, в течение нескольких недель у меня был период перечитывания Мандельштама — и поэзии, и прозы. Прозу читаю пристальней, чем поэзию, я её чувствую более «тактильно». У Бродского тоже чаще перечитываю эссе, чем стихотворения. Впрочем, многое я и так помню у него наизусть — с молодости. Иногда составляю такие произвольные пары: Юрий Казаков и Юрий Коваль, и читаю попеременно то одного, то другого (оба — превосходные стилисты), сравнивая стилистические приёмы каждого. У писателя вообще свои перечитывания, рабочие: могу перед сном прочитать несколько абзацев Салтыкова-Щедрина, — просто нащупать ритм. Мне это напоминает посещения музеев с моим мужем. Он художник, и если идёт в музей, то (зная, на какой стене что висит) просто направляется в некий зал, находит интересующую его работу, стоит перед нею минут сорок, затем поворачивается и, не взглянув ни на что другое, молча выходит. Рабочий момент, понимаете? Однажды в Риме, на вилле Дориа-Памфили он почти час стоял перед Веласкесом, так что уже охранник всполошился и чуть полицию не вызвал.

Помните ли, какие книги читали детям? Что читаете внукам?

Ну, с детьми-то было всё в порядке. Им читано всё, что положено — от Маршака и Чуковского до «Детей капитана Гранта» — дальше уже они сами разбирались. А вот внукам не больно-то почитаешь. Они же на другом языке книжки слушают. Вот пусть родители их и забавляют.

Важны ли вам премии, как писателю? Вы амбициозны?

Разумеется, амбициозна. Где вы видели смиренного творца? Как и прочим другим пишущим людям, мне важны некие «знаки внимания» — не от читателей, в этом я счастливый человек, и читательскую любовь и внимание чувствую в полной мере и в полной мере за неё благодарна, — а от критики, в лоне, так сказать, литературного истеблишмента, который никогда особо меня не жаловал. Писатель всегда ранимый, мнительный человек. Помните: «Художника может обидеть каждый» — кажется, так? С годами, конечно, твоя шкура приобретает некоторую выдубленность, возникает какое-никакое спокойствие, просто потому, что ты и сама знаешь — что написала, тебе не нужны ни мнения, ни поощрения. Но, скажем, когда недавно на портале ЛитРес мне присудили премию «Лучший автор 2019» — было, не скрою, весьма приятно.

В последнее время всё больше книг выходит с пометкой «нецензурная брань, 18+». Как вы считаете, есть ли необходимость в таких пометках и стоит ли продавать книги по паспорту?

Понимаете, никто и никогда — ни литературоведы, ни продавцы в книжных магазинах, ни библиотекари, ни учителя, — не могут дать точного определения возрастного соответствия прочтения той или другой книги. Один человек в пятнадцать лет «слопает» махом всего Достоевского, и будет обдумывать его ещё пять лет, а другой в двадцать пять едва осилит «Трёх мушкетеров», и больше уже ни одной книжки не прочитает. Люди разные, разная степень постижения текста у каждого. Это первое. Второе: категорически не согласна с определением «нецензурная брань». Слова обсценной лексики могут исполнять самые разные функции и передавать разные эмоции и самый разный смысл: восторг, между прочим, тоже. Слова эти, действительно, очень сильный эмоциональный и даже визуальный удар, сильная краска, пользоваться которой надо с пониманием и со вкусом. Но вся эта возня с паспортами — умоляю вас! Литература — не таможенный контроль. Вот редактор тут должен, конечно, быть начеку — исключительно из вкусовых и стилевых соображений.

Фото из личного архива Дины Рубиной

А как вы относитесь к изменениям языка?

Изменения в языке происходили всегда. Происходят и сейчас, в противном случае мы с вами говорили бы сегодня на языке «Слова о полку Игореве» — что, возможно, и неплохо. Другое дело, что в последние годы это происходит с какой-то сокрушительной скоростью. Но и то бы ладно. Так ещё и бурно врываются в русскую стихию иностранные слова. Я недавно вернулась из Чехии. Гуляла по Праге, думала: интересно, вот в чешском языке сохранились же слова «родные», славянских корней: «дивадло», «возидло» — понятные и милые чехам слова. Почему же русский язык когда-то перешёл на иностранные «театр», «автомобиль»? Почему так легко сейчас заменяет родные слова на англицизмы?

Есть ли молодые писатели или поэты, которые вас недавно покорили?

В моём возрасте к любому явлению, будь то в литературе, в искусстве или в жизни уже относишься спокойнее — жизненный опыт накапливает впечатления, годы притупляют свежесть восприятия. Так что, слово «покорили» мне кажется слишком сильным, что ли. Но некоторые книги прочитала с удовольствием: книгу рассказов Наталии Ким, например. Это о молодых, — учитывая, что новые книги незнакомых мне писателей я читаю немного и отнюдь не сразу, а только по настойчивым отзывам друзей. А вообще, сейчас в литературе работает много талантливых людей.

Помните ли вы, конкретный момент, когда осознали, что будете писателем?

Нет, не так. Несмотря на то что моя судьба даже подарила такой момент, — когда в тиражном и самом популярном журнале «Юность» в мои шестнадцать лет был опубликован мой первый рассказ, я бы всё-таки не назвала это «осознанием или решением». Всё не так просто, не так прямолинейно, не так однозначно. В юности, помнится, мне постоянно бывало страшно, что дальше у меня не получится, не напишется. Это страх молодости, когда ты вечно одинок наедине со всем миром, а в данном случае — со всей мировой литературой, со всеми её гениями. Молодость всегда так опасна, так единственна, так умопомрачительно бесповоротна. С годами я научилась себя лучше понимать, объяснила самой себе — что такое моя профессия, внушила себе, что в своей одинокой работе я никому не должна ничего: ни читателям, ни коллегам, ни издателям. Теперь, когда у меня за плечами пятидесятилетний писательский труд, пятнадцать романов, целый океан рассказов, новелл и эссе — можно и старость встречать спокойно. Хотя, и старость — так опасна, так единственна, так умопомрачительно бесповоротна.

Вы глубоко и детально прописываете персонажей, многие истории в основу своих произведений берёте из жизни. Существует какой-то конкретный момент, когда вы понимаете, что история человека вас зацепила? Какие ощущения вы испытываете?

Да, спасибо, хороший вопрос. Как правило, любая история либо цепляет мгновенно, либо совсем тебя не трогает. Что значит «не трогает» — в моём случае? Я могу, слушая собеседника, очень по-человечески сочувствовать, думать — что могло бы быть, если бы… Пытаться как-то помочь. Но при этом быть совершенно отстранённой от своих литературных полей. А бывает наоборот: сидишь в кафе, спиной к соседнему столику, слышишь случайный разговор... И вдруг единственная реплика, возглас, интонация вспыхивает внутри тебя, и ты чувствуешь, как в пожаре занимается кустарник — внутри разгорается мгновенный сюжет. Ты уже видишь этот сюжет, знаешь, как его повернуть. Так и сидишь, даже не оборачиваясь на тех, кто сзади — а зачем? Твои герои заведомо будут другими, твоими, и тоже — единственными.

Какие фильмы вы смотрите? Есть ли у вас любимые режиссёры?

Довольно редко смотрю фильмы, иногда вечерами, когда уже измучена работой. Люблю устроить «сессию» Феллини, или Бунюэля, или братьев Коэн, или Кустурицы. В искусстве кинематографа ценю характерность, парадоксальность и совсем не терплю вялость и плохую игру актёров. И совсем смешно: недолюбливая сериалы, считаю, что по моим книгам нужно именно сериалы и снимать.

Фото LU.OSTRINSKI

А как вы относитесь к экранизациям? Нравится ли вам экранизация «Синдрома Петрушки»?

«Синдром Петрушки» — как раз показательный случай. Это роман со множеством сюжетных линий, с героями, без которых повествование разваливается. По нему нужно было снимать сериал, а не фильм. В результате сокрушительных сокращений, ужиманий и обрезаний, и фильм потерпел сокрушительные убытки.

Противоположный пример: фильм по моему рассказу «Любка». Там две серии на не очень большой рассказ, и потому литературная основа не пострадала, не пострадали герои. Проговорены и не смяты все реплики, сыграны все характеры. Рассказана история во всем её полновесном смысле. Возможно, поэтому зрители очень любят этот фильм.

Есть ли места на земле, которые вы бы хотели увидеть, но пока не довелось?

Конечно, я ведь не заправский путешественник. Многого не видела в Италии, которую очень люблю. Хотела бы побывать в Японии, в Китае. С другой стороны, люблю бывать там, где когда-то мне уже было хорошо. И в этом смысле, Чехия, Прага, окрестные городки — всегда мне милы.

Какие художники вам близки? Чьё искусство в вас откликается?

Тут надо подумать, это трудно. Я ведь за свою жизнь много чего в изобразительном искусстве любила и люблю. Голландцы: Рембрандт, Хальс, «малые голландцы», конечно, с их поразительным жемчужным светом в солнечном луче. Веласкес, Гойя – само собой. Практически все итальянцы. Трудно сейчас перечислить, я ведь «лицо заинтересованное», всю жизнь среди художников, по музеям, по выставкам. Да: французы, конечно. Импрессионисты. Много чего, отдельный подробный упоительный разговор.

Слушать книги в вашем исполнении — особое удовольствие. А сами вы слушаете аудиоверсии книг?

Ой, нет. Я типичный представитель чтецкой братии. У меня текст должен проникнуть в организм через глаза. Сейчас вы спросили, а я даже усмехнулась мысленно: я ведь никогда не слышала, как читаю сама. Смешно.

На встрече с читателями вы сказали, что журналисты задают неинтересные вопросы, а какой вопрос бы вы задали одному из своих любимых писателей?

О, у меня множество вопросов к каждому отдельно. Самых разных. Боюсь, все они настолько специфические, что разговаривать было бы интересно только нам двоим. Насчёт журналистов: да нет, случается встретить людей думающих, читающих книги не на живульку перед интервью (а ещё хуже — просматривающих пресс-конференцию, чтобы выловить — про что там в её новом романе), а настоящих читателей, въедливых, задающих вопросы глубокие и умные, и каверзные, и неожиданные. Бывают такие встречи, конечно. Не часто.

Помните свою первую читательскую влюблённость? Какая книга первой вас покорила?

Книги я читаю с самого юного возраста, так что трудновато вспомнить. Лет в семь-восемь была влюблена в трёх, вернее, четырёх мушкетёров, разыгрывала с ними сцены, рассказывала себе продолжение книги, говорила, вскрикивала, фехтовала, умирала и так далее.

А по-настоящему влюбилась в поэзию Юрия Левитанского, когда в возрасте четырнадцати лет оказалась в Сибири у родственников, и в книжном киоске купила тоненькую книжку стихов поэта, фотография которого была очень похожа на фотографию моего отца, который тоже был Давыдович, и тоже родился в 1924 году, и тоже был на войне артиллеристом, лейтенантом. Я открыла эту книжку и прочитала: «Что происходит на свете? — А просто зима…» — и потом много лет знала практически все стихи Левитанского наизусть.

О чём мечтает писатель Дина Рубина?

Да что вы, я же Дева по гороскопу. У Девы — не мечты, а планы. Не мечты, а работа. А мечты, если и есть они, то слишком глубоко, слишком болезненно, слишком тайно. Не для интервью.

#люди #литература #культура #Рубина #интервью

  • Facebook - White Circle
  • Zen_logo
  • Vkontakte - Белый круг
  • Telegram_Messenger_edited
  • RSS - White Circle

18+

ПАРАФРАЗ © 2017 - 2020

НЕЗАВИСИМОЕ ИЗДАНИЕ О ЛЮДЯХ, КУЛЬТУРЕ И ВДОХНОВЕНИИ

Кино. Культура. Интервью. Люди. Музыка. Искусство. Литература. Эмиграция. Путешествия. Фотография.