• Кира Кац

Дарья Болдырева: «Не было бы растений — не было бы нас и нашего искусства»

Экологическая повестка плотно вошла не только в нашу повседневную жизнь, но и в мир искусства. Поговорили с искусствоведом Дарьей Болдыревой о взаимосвязи растений и искусства, а также о том, как арт-мир постепенно меняет отношение к экологии.


26—28 ноября 2021 года на Новой сцене Александринского театра в Санкт-Петербурге пройдёт Всероссийский фестиваль зелёного театра «Экотопия: Экология/Действия», в программе которого как театральные показы, так и дискуссии с приглашёнными экспертами в области театра и экологии.


Дарья Болдырева. Фото из личного архива.


На портале «Собака.ру» у вас выходила потрясающая статья о том, что растения — это новые хедлайнеры современного искусства. Когда вы заинтересовались этой темой? Помните, что вас побудило узнать о мире растений побольше?


Моё увлечение растениями было похоже на снежный ком, превратившийся в какой-то момент в лавину. Это увлечение началось в Нью-Йорке, я прожила там около семи лет. В Штатах я столкнулась с совершенно другой природой, совсем непохожей на нашу. Про Нью-Йорк всегда говорят, как про каменный мешок, и тем не менее выходя из дома в центре Манхэттена, ты видишь полчища белок, крыс, енотов, птиц, видишь множество частных, городских и общественных садов на улице и на крышах, видишь мощное озеленение набережных Гудзона и Ист-Ривер.


Ещё в 2005 году — я тогда была не жителем, а туристом — попала на выставку в MoMA, где был выставлен архитектурный проект парка «Хай-Лайн». Я очень хорошо помню, что он мне тогда показался проектом из области научной фантастики, и никто такого парка на заброшенной железнодорожной ветке, приподнятой над землёй, не будет строить. Через год, я с большим удивлением узнала, что этот парк, который я видела в макетном исполнении в музее, уже строится и существует в паре блоков от моего дома. Этот первый кусочек парка (он создавался частями) меня тогда потряс с точки зрения эстетической: он не был похож ни на один парк до этого мною виденный, — подбор растений американских прерий, их организация и композиции, создаваемая атмосфера естественной дикости и полузаброшенности, хотя рука и глаз создателя чётко считывались. Всё это имело какой-то ошеломляющий эффект. Тогда я узнала про существование новой голландской волны в ландшафтном дизайне и о гениальном Пите Удольфе, произвёдшем революцию в методах и принципах работы с растениями в парках.


Парк «Хай-Лайн». Фотография Kimon Berlin.


Параллельно со знакомством с «Хай-Лайн», я вместе со своей коллегой по мебельной мастерской, в которой работала некоторое время, получила небольшую грядку в общественном саду в Нижнем Ист-Сайде, и стала выращивать цветы просто для удовольствия. И это меня заставило как-то по-другому взглянуть на процесс появления ростков из семян и по-настоящему удивиться магии происходящего. В это же время я часто стала ездить в ботанические сады Нью-Йорка: один находится в Бруклине, другой в Бронксе — и они оба прекрасны. В Нью-Йорке я также столкнулась с огромным количеством каких-то классных экохудожественных акций, перформансов, организаций — вот так я серьёзно начала интересоваться этой тематикой, и она меня очень увлекла.


Я совершенно не хочу сказать, что я не любила свою природу, пока жила в России до приезда в Штаты, но в России я себя мыслила, как человека культуры, городской цивилизации, искусства. Мой взгляд, видимо, был просто обращён в другую сторону.


Вы автор телеграм-канала plant’s curator о растениях в культуре и искусстве. Как пришла идея и почему вы выбрали такую — достаточно «узкую» — специализацию для канала?


Телеграм-канал посоветовала вести моя подруга, которая знала, что я выращиваю дома много растений, покупаю невероятное количество книг, в основном на английском, связанных с философией растений, тем, что в академической среде называется critical plant studies, с новыми и старыми научными данными о растениях; что я отслеживаю все выставки и художников, которые работают с этой тематикой — в основном Art&Science проекты, или вовлекающими новые медиа, но и читала много про историю ботанической иллюстрации, создания гербариев и так далее. Подруга настаивала, что я это всё читаю и исследую, но своими знаниями не делюсь. Я подумала и решила, что действительно, телеграм — мой главный источник информации по всем интересующим темам, что я ещё в 2017 году сама создала свой чат-бот оракул по текстам сверхповести Хлебникова «Зангези». Почему бы не начать делать заметки обо всём, с чем я сталкиваюсь в своих исследованиях. Мой канал — это такой медленнорастущий дневник, который я веду без графика постов, без какой-то нервной необходимости периодичности этих постов, без рекламы.


Хотели бы вы масштабировать этот проект и выйти за рамки Телеграма?


Нет, я бы не хотела масштабировать канал, меня устраивает, что люди подписываются и отписываются, что в нём нет возможности комментариев, то есть, он действительно функционирует, как мои заметки, которые люди могут читать или не читать.


И тем не менее, именно благодаря каналу многие в среде искусствоведов, кураторов, исследователей, художников и просто интересующихся растениями узнали обо мне, стали приглашать в проекты, так что в каком-то смысле мои проекты — это смелое и развиртуализированное продолжение канала, действительно об очень специфической и узкой теме.


О какой взаимосвязи растений и искусства вы бы хотели поведать как можно большему количеству людей? Может есть какая-то работа, которая вас просто покорила?


Главная взаимосвязь между растениями и искусством – тривиальная, но фантастическая по своей сути. Это факт из биологии и истории эволюции: мы и все остальные дышим и можем дышать только благодаря растениям, водорослям и фитопланктону Мирового океана. От этого переворачивается сознание, когда понимаешь такую простую вещь. Не было бы растений — не было бы нас и нашего искусства, не было бы многих пигментов для красок, холстов, цепочку можно продолжать бесконечно.


Сложно назвать какую-то одну работу, их слишком много, поэтому поделюсь тем, что первым пришло в голову. На Миланской триеннале Broken Nature в 2019 году была показана коллективная Art&Science работа художниц Александры Дэйзи Гинсберг, Кристины Агапакис, Сиссель Толаас, созданная совместно с командой биотехнологической компании Gingko Bioworks.


Работа Александры Дэйзи Гинсберг, Кристины Агапакис, Сиссель Толаас. Фотография Marco Zorzanello. Courtesy of la Biennale di Venezia


Работа заключалась в фиксации исследования: в одном из гербариев Гарвардского университета был найден засушенный цветок гибискуса, но это растение уже успело исчезнуть с лица земли. Учёные попытались секвенировать ДНК исчезнувшего цветка, чтобы попробовать восстановить фермент, отвечающий за запах этого растения. Что это за работа такая, вроде немного странная и непонятная на первый взгляд? Смысл работы заключается в постановке множества научно-философских вопросов: воскрешение ДНК растения означает ли, что его больше можно не считать исчезнувшим? Мы никогда не сможем узнать точный запах цветка, просто восстановив химическую формулу молекул. Наука может точно определить ДНК, но не может вернуть к жизни гибискус. Эта работа подводит нас разными путями к размышлению о вымирании биологических видов, о нашей вере в неоспоримую силу науки, но в действительности она не способна решить многие проблемы, и поэтому наше упование на науку может казаться очень наивным порой.


Как, на ваш взгляд, искусство может влиять на экологические процессы? Видите ли вы какие-то изменения уже сейчас в сознании людей, произошедшие благодаря искусству?


Искусство влияет, скорее, не на экологические процессы, а на распространение информации о проблемах, связанных с экологией. И оно справляется с этой функцией намного лучше, чем СМИ или даже порой сами экологи, потому что работает не прямолинейно, не создаёт панику или ложное чувство дислексии или дезориентации, когда происходит обвал непонятных терминов и особенно цифр, и человек не знает, что с этим всем делать. Работа художников в этом смысле мягче по воздействию, изящнее с визуальной и аудиальной точек зрения, она затрагивает чувства зрителя. А это, я уверена, производит более сильную реакцию и эмоциональный ответ. Как минимум действие искусства всё-таки направлено не на отпугивание, а на предложение задуматься о проблематике.


Несколько лет назад, вы, в составе команды музея «Гараж», представили экспериментальный проект IAM, который помогал «найти ответ на вопрос о том, что такое современный музей». Как, на ваш взгляд, выглядит идеальный современный музей, художник и, главное, зритель? Что их объединяет?


В моём понимании современные музей, куратор, художник и зритель должны быть любознательными и критически мыслящими. Музей, как институция, обязан обновляться, стараться справляться с внутренними иерархиями, заниматься внутренним мониторингом и обязательно рефлексировать. А ещё, музей должен заботиться о своих работниках, куратор должен заботиться о художнике, все они должны заботиться о зрителе. Думаю, культура заботы — это очень важная часть экологичных взаимодействий между всеми акторами.


Почему, на ваш взгляд, в России, при всей очевидной важности экологических вопросов, до сих пор им уделяется так мало внимания?


Мне кажется, люди исторически выживают в нашей стране, всегда есть вопрос более важный, чем что-то невидимое и неосязаемое, как, например, непонятное изменение климата. Но я считаю, что это прежде всего вопрос образования. Понятно, что в школе есть предметы «Природоведение» и «Биология», но это всё отдаёт каким-то факультативным знанием, периферийным, неважным. Проблема в том, что эти предметы не связаны с жизнью, не интегрированы в неё — школа не даёт понимания, того, как сильно всё взаимосвязано на планете, не даёт этого чувства восторга от природных явлений, от того, что такое клетка, наполненная хлорофиллом, которая, просто питается солнечным светом и водой и благодаря этому здесь всё существует и движется. Предмет «География» — не даёт тебе ощущения того, что это моя земля, что я здесь тот человек, который должен заботиться и защищать эту почву, воду, лес. Предмет «География» — это в основном экономика и учение об экстрактивизме: что и где является ресурсом, а ведь это очень отдаляет от окружающего мира, отстраняет, когда смотришь на него через призму использования, потребления. Когда не ценишь землю, на которой живёшь (а это сложно, если ты вырос в городе и пошёл в нашу школу, потом в университет) и совершенно не понимаешь как один процесс, запущенный человеком, влияет на деградацию почв, загрязнение воздуха, закисление океанов и таяние ледников, и конечно, как следствие, влияет на тебя. Нам действительно не дают междисциплинарных знаний, мы не можем увидеть эти связи, не можем понять, что мы и есть природа, что нет никакого разделения на культуру и природу.


Тизер фестиваля «Экотопия»


Помогают ли театральные лаборатории, экологические фестивали и иные инициативы в изменении ситуации?


Да, помогают. Просто медленно. Метафорически выражаясь, ты бросаешь камень в воду, а от него идут круги по воде. Эти круги — и есть те, кого задела эколаборатория и фестиваль. Я думаю, надо отдавать себе отчёт, что одна лаборатория не изменит мир, но сто тысяч таких лабораторий – существенно могут сдвинуть ситуацию с мёртвой точки по заветам философа Тимоти Мортона.


Существует расхожее мнение о том, что действия индивида — ничем не помогут, ибо всё должно начать решаться на государственном уровне. Что вы бы сказали человеку, который так думает?


Я скажу, что абсолютно согласна, если мы говорим о проблеме мусора и каких-то межгосударственных глобальных решениях о, скажем, выбросе CO2. Мечта корпораций о том, что безответственно выпускаемая ими продукция и её упаковка будет утилизироваться индивидом, осуществилась благодаря медийному манипулятивному переносу ответственности с этих корпораций на цивилизованного человека, живущего в городе, который может донести что-то до пункта переработки. Расхожее мнение о том, что я вот сдаю свой стаканчик и батарейку и молодец, а ты не сдаёшь — и безответственный человек, я не принимаю. Точнее так: я сдаю мусор и рада, что это начали делать остальные. Но это не помогает нашей планете, об этом говорят и пишут исследователи, учёные, экономисты. Потому что наш мусор – это категория гиперчисел, с этим никогда не справиться индивиду. Здесь много подводных камней, очень много спекуляции и манипуляции информацией корпорациями и государствами.


Дарья Болдырева. Фото из личного архива.


Опять же надо понимать, какой конкретно вопрос разбирается: это органический мусор, который может превратиться в компост или биотопливо или это вопрос о стремительно меняющихся технологиях и гаджетах, о политике консьюмеризма или когнитивном капитализме, как его сейчас называют многие философы, и в эпоху которого мы живём. Это вопрос воспитания, знаний и привития ценностей индивидуум, разумеется, но кто это делает — это делают родители, учителя, друзья, университет, СМИ — это уже вопрос групп людей, систематических знаний и регулирования, то есть, что-то, что даётся индивидуум обществом, миром, государством и корпорациями.


Что может сделать каждый человек прямо сейчас, чтобы помочь планете? С каких шагов начинали вы лично?


Я начала с чувства восхищения, застигшего меня врасплох. Как предугадать, что может задеть конкретного человека — даже не знаю. Я решила, что в моих силах рассказывать своим друзьям и знакомым про свои находки, про то, что может сработать триггером в их отношении к окружающему, к тому, что всё живущее — это удивительной красоты и продуманности процессы, происходящие у нас на глазах.